Весь этот джаз Луи Армстронга

Автор: Валерий Островский

Известное русское жаргонное словечко «чувак» пришло, как полагается, из джазового арго и является всего-навсего искаженным словом «человек», произнесенным выдохшимся до изнеможения трубачом, тромбонистом, саксофонистом…

 

Социология — забавная вещь. Она проявляет порой такое, что человеку, воспитанному на «высокой» культуре, кажется непостижимым. «Неужели народ думает именно так?» — задает себе вопрос такой «высоколобый».

Как бы то ни было, приходилось встречать утверждения, что, по опросам, проводимым в США, американцы признали «величайшим музыкантом всех времен и народов» именно «Сачмо» — Луи Армстронга, оставив, к примеру, Баха только на четвертом месте.

Можно посмеяться, можно поудивляться или развести руками. Но, возможно, в этом есть нечто истинное, по крайней мере, в рамках XX века. Ведь никто не оценивал в первые два-три десятилетия ушедшего века США как страну с культурой, способной на мощную мировую экспансию.

На американцев в Европе смотрели как на диковатых, необразованных ковбоев, замкнутых на собственных проблемах. Еще не были популярны «Биг-Маки», еще никто не носил джинсы, а голливудские блокбастеры не собирали сотни миллионов долларов. Но после Первой мировой войны звуки джаза ворвались в Европу, чтобы после Второй окончательно завоевать ее.

В авангарде наступления шел Армстронг со своим супероружием — пронзительной трубой и хрипящей глоткой. Поскольку точную дату своего рождения он сам не знал (а мамаша, судя по всему, не запомнила), Луи написал год — 1900-й, а дату рождения выбрал 4 июля — День американской независимости. Место рождения — Нью-Орлеан.

История Нью-Орлеана среди историй всех американских городов — самая веселая, самая бесшабашная, но, вероятно, и самая жестокая одновременно.

Жизнь коротка — поэтому ею надо наслаждаться здесь и сейчас. Независимо от того, раб ты или рабовладелец. Основавшие Нью-Орлеан французы, скорее всего, были не лучшими представителями своего народа, но они твердо усвоили, что Париж — город развлечений, и стремились сделать развлечения основной составляющей своей жизни. Еще до революции 1789 года сюда высылали проституток со всей Франции. Корабли с этим «товаром», пересекая океан, шли к устью Миссисипи.

Такого обилия публичных домов не было нигде: ни в Новом, ни в Старом свете. В начале XX века по предложению депутата местного ЗакСа мистера Стори в городе был создан крупнейший квартал «Красных фонарей», носящий имя своего создателя — «Сторивилл». Обитательницы кварталов любили, собравшись в своем кругу, попеть, поплясать, а то и погрустить. Для этого они прибегали к услугам негритянских и креольских музыкантов.

Мелодии были, соответственно, или темпераментные, или грустные, жалостные. Знатоки утверждают, что именно в борделях Нью-Орлеана и родился джаз. Сегодня многие «яйцеголовые» музыковеды с возмущением отвергают эту версию. Но, сдается, именно она ближе к жизни, чем любая другая.

А вот подлинно низкой, подлой и, тем не менее, укоренившейся версией является та, что джаз породили американские негры. Но основной частью темнокожего населения Нью-Орлеана были креолы — люди смешанных кровей. После Гражданской войны и реконструкции, когда федеральные службы янки-северян покинули Луизиану, в штате, столицей которого и был Нью-Орлеан, приняли закон, гласящий, что каждый, в ком есть хоть капля негритянской крови, является негром.

Однако к этому времени темнокожее население Нью-Орлеана успело познакомиться с некоторыми европейскими музыкальными инструментами и творчески освоить их. Учились играть они сами, наблюдая друг за другом и за лучшими из своих. Игра и пение были способом заработать хоть немного денег в условиях ужасающей нищеты, проявить себя, а главное — просто отвести душу. Исследователи джаза указывают и на охватившую город моду на танцы, а это также требовало музыкального сопровождения.
Джаз сформировался благодаря самородкам из низов. Нужны были лишь талант и труд. А самородков джаз породил неимоверное число.

Слепой от рождения Арт Тейтум, будучи пацаном, слушал звуки пианолы в соседнем кабаке и играл на слух. Правда, он не знал, что валик пианолы воспроизводит музыку, записанную для исполнения в четыре руки, и это незнание дало непревзойденную пианистическую, джазовую технику.

Утверждают, что великий Эррол Гарнер играл первый фортепьянный концерт Чайковского просто на слух. С джазовыми, естественно, модуляциями. Что ни джазмен — то легенда.

Но великое будущее Луи ничто не предвещало. Правда, он пел в подростковом уличном квартетике, но во время непонятно как произошедшей уличной перестрелки (он до старости утверждал, что на него напали) выхватил револьвер и тоже выстрелил. Никого не убил, но был тут же схвачен подвернувшимся копом, отведен в участок, предан суду и получил срок в подростковой тюрьме. Срок по приговору носил бессрочный характер — «вплоть до исправления».

В каком-то смысле ему повезло. Он попал в частную подростковую тюрьму, точнее, в частный закрытый «воспитательный дом», который содержал на жалкие деньги отставной солдат — темнокожий фанатик правильного образа жизни и перевоспитания «детей улицы» — Джозеф Джонс, американский Макаренко.

В заведении Джонса Луи стал горнистом. Имеется в виду не привычный нам пионерский горн, а разновидность корнета, но только без клапанов. Юный Армстронг давал и побудку, и отбой, и другие сигналы, но все свободное время посвящал усовершенствованию своих игровых, исполнительских навыков. В тюрьме он научился писать, читать и считать.

Кто, посмотрев тогда на него, услышав, как он дает побудку, поверил бы в то, что влияние его игры много десятилетий спустя обнаружат в опусах Мийо, Пуленка и Коупленда? Тюремный горн, музыка борделей и танцулек пока оставались нью-орлеановским, чисто местным явлением. У них не было шансов, если бы XX век не дал им его.

Выйдя из кутузки, Луи стал понемногу играть в «хонки-тонках» — местных публичных домах с баром и биллиардом, а также на уличных шествиях. Под свое крыло его взяли Джо «Кинг» Оливер — самый влиятельный из нью-орлеанских темнокожих музыкантов, фактически выполнивший роль генерального продюсера для всех тогдашних местных музыкантов, и Бенни «Блэк» Уильямс — лучший ударник, отчаянный гуляка и хулиган Сторивилла, впоследствии застреленный проституткой. Первый совершенствовал Армстронгу приемы игры на корнете, второй обучал тонкостям ритма.

Но это еще не был «джаз» как таковой. Да и слова такого не было. Был рег-тайм — музыка, родившаяся от исполнения на банджо, а впоследствии перенесенная для пианино. Первое упоминание о джазе (тогда еще «джассе») приходится на 1915 г. и связано с группой белого тромбониста Тома Брауна, выступившего с ансамблем, называвшимся «джасс-бэнд».

Весной 1917 г. белая же группа «Оригинальный диксиленд джасс-бэнд» под руководством ударника Джонни Стейна получила ангажемент в одном из модных нью-йоркских ресторанов. Музыка Юга в белом обличье прокралась на Север. Звукозаписывающая фирма «Виктор» рискнула изготовить пластинки, которые неожиданно стали расходиться миллионными тиражами.

Американская армия готовилась к войне в Европе. Американцы захватывали в обозы патефоны и пластинки. Они принесли джаз в Европу. Так эта музыка начала свое победное шествие по всему миру.
Может быть, этого ничего не произошло, если бы на период войны военно-морское командование не запретило наличие публичных домов поблизости своих баз, а крупнейшие из них как раз и были в Нью-Орлеане. Запрет, как и следовало ожидать, привел к тому, что проститутки из Сторивилла расползлись по всей стране, прежде всего — по Северу. За ними стали кочевать и музыканты. Трудовая миграция с Юга на Север также способствовала росту спроса на ранний джаз.

Хотя в старости Армстронг, как и всякий ветеран тыла в любой стране, повествовал о том, сколь горячим было его желание поднять престиж «Дяди Сэма» и вмазать как следует «Кайзеру», в реальности он успешно закосил от армии, убавив себе годков и написав на призывном пункте дату рождения, впоследствии ставшую канонической — 1900 г.

К своему двадцатилетию Луи стал невероятным, отчаянным трудягой. Мы не задумываемся над тем, что музыканту, дабы овладеть джазовой техникой, требуется миллионы раз повторять одну и ту же комбинацию звуков, приемов. Только так исполнение становится автоматическим, а как это ни парадоксально, именно совершенный автоматизм только и может дать способность к высокой импровизации.

Трубач во время исполнения касается языком зубов не менее пятисот раз за минуту. Губы, ротовая полость меняются, деформируются. Известное русское жаргонное словечко «чувак» пришло, как полагается, из джазового арго и является всего-навсего искаженным словом «человек», произнесенным выдохшимся до изнеможения трубачом, тромбонистом, саксофонистом…

Но помимо совершенной техники, которую Армстронг мог осваивать до бесконечности, несмотря на навалившиеся превратности судьбы (брак, причем весьма бурный, с Дейзи — одной из местных проституток), в его игре была еще и небывалая свобода. Нью-Орлеан стал эту свободу ограничивать. Армстронг переехал в Чикаго вместе с сотнями тысяч темнокожих, устремлявшихся туда с ослабевающего Юга.

Для джаза наступала благодатная эпоха. Помимо грамзаписи, этому способствовало радио. Американское радио. В Европе такого не было. Один англичанин писал в 1932 г.: «Английские читатели не имеют ни малейшего представления о том, что представляют из себя радиопрограммы в Соединенных Штатах. Их буквально сотни, и большинство из них передаются в эфир круглосуточно. Количество эстрадных звезд так велико и разнообразно, что почти в любое время дня и ночи вы можете настроиться на волну, на которой выступает ваш любимый оркестр или певица».

Либерализм, динамизм, энергия, которой обладали организаторы радиоэфира, мощнейшая конкуренция требовали все новых и новых звезд. Джаз стал первым музыкальным прорывом эпохи «радиодней».

Он стал оказывать воздействие не только на музыку. Дос Пассос и Скотт Фитцджеральд не просто писали, слушая джаз. В ритмике их речи, повествовательном стиле, персонажах джаз присутствует как обязательный элемент. У одного — как прерывистый рег-тайм, у другого — как приятный блюз.
В Чикаго Луи провел семь лет, играя в оркестре своего учителя «Кинга» Оливера и солируя в нем. Начались радиовыступления и записи. Луи, возможно, оставался бы в тени «Кинга», но тут ему посчастливилось встретить Лил, происходившую из темнокожей семьи, стремившейся в культурном отношении отмежеваться от «черной» массы.

Лил училась классической музыке, но, по иронии судьбы, вопреки настояниям родителей, стала петь блюзы. Небольшого роста Армстронг весил к тому времени девяносто килограммов, а пичуга Лил — чуть больше сорока. Но она вселила в него веру в свои возможности. Под ее нажимом он переезжает в Нью-Йорк.

Там он стал играть в оркестре Флетчера Хендерсона. Хендерсон был застенчивый негритянский интеллектуал с высшим образованием по химии, мечтавший сделать научную карьеру, что было для человека его круга в ту пору практически исключено. Он был добр и как-то разрешил Луи запеть. Так родился тот Армстронг, которого мы знаем: трубач и певец.

Великая депрессия подорвала существование фирм грамзаписи и ресторанный бизнес. Луи вернулся в Чикаго, ставший всеамериканским центром бутлегерской торговли после введения «Сухого закона». Армстронг именно в эти годы стал хорошо зарабатывать, а Лил купила одиннадцатикомнатный дом в чикагском пригороде.

Часть бандитских денег всегда достается тем, кто развлекает бандитов. Луи не стеснялся этого. Правда, к этому времени его стали особенно ценить люди из народившейся касты джазовых музыкальных критиков. Возможно, что такая жизнь начала тяготить Армстронга. Он разрывает с Лил и женится на Элфи — прислуге в белом доме, совсем не интеллектуальной и больше всего любившей радоваться свалившемуся счастью и тратить шальные деньги.

Как и многие джазмены, Луи постепенно подсаживался на травку. Выпить и покурить он любил всегда. Правда, вскоре после того, как копы поймали его с травой и он получил полгода тюрьмы, замененных ночевкой в кутузке пять раз в неделю, он уменьшил дозу.

Впрочем, Луи можно понять. Его пристрастие к марихуане было следствием непрекращающихся болей в ротовой полости. Лечиться было некогда — выступления и гастроли следовали одно за другим. Его рот был весь в рубцах и незаживающих язвах. Деформированные губы обращали на себя внимание и принесли ему жаргонное прозвище — «Сачмо», «Губастый», что правильнее можно было бы перевести просто: «Чувак».

К началу тридцатых годов Сачмо, похоже, сильно запутался в отношениях с покровительствующими бандитами, владельцами клубов, казино, организаторами гастролей. Болезни и угрозы преследования гангстеров и полиции мешали все больше. Он уехал на гастроли в Европу.

К этому времени европейские джаз-бэнды представляли из себя убогое зрелище, будучи, в сущности, кафешантанными аккомпаниаторами. Но выгнать джаз уже было не так просто. В нацистской Германии партийные музыковеды разрабатывали теорию «арийского джаза», лишенного пряной эротики и страдания, лишенного пота, крови и слез. В сталинском СССР классический джаз с подачи Горького обличался как «музыка толстых», а в лучшем случае приспосабливался к фильмам Григория Александрова о передовых ткачихах. Пропагандист аутентичного джаза капитан дальнего плавания и писатель Сергей Колбасьев сгнил в лагерях.

Но зато оставалась американская колония в Париже, для которой джаз был воплощением свободы и тоски по Америке. Американо-парижский джаз устанавливал мост для культур двух континентов. Другим центром джаза в Европе был Лондон. И там среди любителей джаза слава Армстронга росла и ширилась.
Легенда бежала впереди его. Один из музыкальных лондонских фанатов вспоминал впоследствии, что ожидал встретить огромного усатого великана и долго думал: «Где же он, легендарный герой?» Но увидел заурядного низкорослого негра в белой кепке, песочного цвета куртке и фиолетовом безвкусном костюме.

И джаз, и Армстронг, вероятно, пробились бы рано или поздно при любых обстоятельствах. Но всегда должен найтись кто-то, кто организует этот прорыв. Для джаза таким человеком стал Джо Глейзер. Выходец из еврейского квартала (в молодые годы член шайки), говоривший по-английски с сильным оттенком «идиша», женившийся впервые на проститутке, Глейзер решил заработать на джазе.

Он был груб, матерился и пил без меры, но держал свое слово, при этом не стесняясь обзывать своих подопечных «черными». Но именно Глейзер взял под опеку Армстронга, Эллу Фитцджеральд, Сару Воан и других. Все, кто знал его, говорили, что он искренне верил в величие этих музыкантов. И он в этом был прав. В своем деле Глейзер оказался суперменеджером, циничным, но внимательным к артистам, следившим, чтобы их никто не обижал.

Нет слов, Глейзеру это приносило хорошие деньги, но его подопечные могли чувствовать себя спокойно. Именно на период продюсерства Глейзера выпадают те годы жизни Сачмо, когда он действительно почувствовал себя суперзвездой.

Да и вообще, век джаза был на самом своем пике. Если взять только трубачей, то Рой Элдридж и Диззи Гиллеспи играли лучше Луи. Биг-бендами Каунта Бейзи и Бенни Гудмена часами заслушивались рядовые американцы, а на подходе был еще Дюк Эллингтон.

Сам Армстронг не огорчался. Он был дружелюбен к вероятным соперникам, а они к нему (черта вообще характерная для джазовой среды). Он в четвертый и, как оказалось, в последний раз женился — на Люсил, танцовщице из варьете, с которой прожил последующие тридцать лет.

С конца 30-х — начала 40-х джаз все больше диверсифицируется, становится разнообразнее. После господства свинговых биг-бэндов в ресторанчиках Гринвич-Виллиджа появляются малые составы, из которых выделяется совершенно новая музыка. Не просто чувственная, но и интеллектуальная. «Модерн джаз квартет» и Телониус Монк, Чарли Паркер и Джон Колтрейн, первым отрастивший маленькую бородку, в подражание которой заводят растительность на лице, популярную у лиц интеллектуальных профессий (или у тех, кто считает себя интеллектуалами) и по сей день. Но Сачмо оставался самим собой. И его почитали больше прежнего.

Вторая мировая война, как и Первая, дала распространению джаза новый толчок. До войны джаз распространялся и существовал без всякой государственной поддержки, что было излюбленной темой критики левых интеллигентов, утверждавших, что государство должно финансово поддерживать джаз, ибо он — американское национальное достояние.

К счастью, американское государство не прислушалось к этой критике, дав джазу возможность развиваться беспрепятственно. Но, со вступлением США в войну, для поднятия духа американских солдат военное ведомство заказывает студиям звукозаписи пластинки с любыми мелодиями, что дало толчок для бума звукозаписывающей промышленности.

Оркестр Глена Миллера становится официальным оркестром американских ВВС. Для солдат одной только инструментальной музыки было мало. В годы войны в США возникает мода на певцов. Популярность Луи к этому времени стала катастрофически падать. Даже в среде негритянской молодежи его воспринимали в качестве карикатурного «дяди Тома». Но тут выяснилось, что такой хрипоты, как у Сачмо, больше нет ни у кого.

Потом, когда его, наконец, обследуют квалифицированные ларингологи, они установят, что его голосовые связки поражены лейкоплакией — молочно-белыми наростами, являющимися следствием воспалительных процессов на слизистой оболочке. Было ли у него это с детства или же оказалось приобретено во время игры, установить невозможно.

Он устал, он чувствовал свою ненужность, но именно в эти годы, после войны, к нему приходит мировая слава. Он получил возможность не только петь, но и говорить своим голосом. В историю США вошел эпизод в Литл-Роке, штат Арканзас, когда местные расисты не пускали в школу одну-единственную маленькую темнокожую девочку. Менее известно, что, увидев этот эпизод по ТВ, Луи в присутствии репортеров разразился громовой речью, обвиняя Эйзенхауэра и его правительство в неспособности или нежелании выполнять законы о десегрегации.

Эпизодов, подобных литл-рокскому, было и до того сколько угодно, репортаж о них был обыденностью. Но именно после того, как спич Сачмо попал на первые страницы общенациональных газет, Эйзенхауэр велел послать в Литл-Рок отряд национальной гвардии, чтобы девочка смогла пройти в класс.
Это стало поворотным пунктом в процессе десегрегации в США. Цепь замкнулась. Выходец из черных рядов Нью-Орлеана должен был с помощью джаза завоевать мировую славу, чтобы, пользуясь ею, начать возвращать своим единоплеменникам достоинство, а правительству — напоминать о его обязанностях.

В этом смысле джаз стал самым демократическим (в прямом смысле) явлением культуры XX века. И простонародье, и интеллектуалы находили в каждом из его фрагментов что-то личное. И все же к концу XX века джаз стал утрачивать свою всеохватность.

Вероятно, дело здесь в том, что джаз в какой-то степени не выдержал эры телевидения. Шоу-бизнес перестала удовлетворять статика изображения. Для телевидения джаз не фееричен, мало зрелищен. Однако джаз не умер, уйдя в небольшие концертные залы и в коллекции записей для ценителей.

Вершиной популярности Сачмо стало начало 60-х годов, когда он спел и сыграл «Хелло, Долли» и ряд других «вечнозеленых» хитов. Он умер 5 июля 1971 года. Стэн Кентон, один из крупнейших аранжировщиков и пианистов, сказал: «Луи — отец всего современного джаза. И с этим невозможно спорить». Действительно так. Ушел XX век. Ушел Луи Армстронг.  Джаз остался. Весь этот джаз.

Источник: Джаз-блог

========================================================================================